.RU

В 1932-1933 годах я работал на строительстве Беломорско-Балтийского Водного пути - страница 2


, на каком-то научном фундаменте. Однако я разрешу себе роскошь логической последовательности и здесь. Я утверждаю, что и наука для нас — как таковая — дело весьма абсурдное и потому довольно мелкое. Для нас важна не наука вообще, а классовая наука, то есть важен, в конце концов, самый класс, а не наука. Я скажу даже больше. Упование на чистую науку, абсолютизация “знания” и “просвещения” есть принцип всецело буржуазный, либерально-буржуазный. Ведь вся европейская наука есть создание светской культуры, буржуазии. Это буржуазия в своей борьбе с средневековым мистическим феодализмом выработала столь острое и дальнобойное орудие, как наука; и она ведь с успехом провела всю войну со старым мировоззрением. Раньше говорили, что вся истина — в церкви и в божественном откровении, а буржуазия, желая освободиться от этого мистического абсолютизма, стала утверждать, что вся жизнь в мыслящем и чувствующем субъекте. Отсюда и опора на чистую мысль, на “объективную” науку, трогательное и глупое упование на силу человеческого знания. Лозунг “В знании — сила” есть лозунг всецело буржуазный. Поговорка “Ученье — свет, неученье — тьма” создана мещанскими, городскими кругами, желавшими сбросить с себя иго церкви при помощи чистого рассудка и научности.

Можем ли мы теперь базироваться на “чистой” науке? Можем ли мы стать атеистами только потому, что какая-то там наука что-то доказала? Ну, а если наука начнет доказывать и оправдывать средневековые религиозные догматы? Да так ведь и было всегда. Так есть и сейчас — сколько угодно! Ученый-палеонтолог и геолог даже доказывает с огромными материалами в руках реальность всемирного потопа и существование нашей земли в течение только семи тысяч лет. Мировой биолог Дриш занимает кафедру метафизики и читает богословские курсы. Какую же нам слушать науку, товарищи? Нет, не наука — наш принцип. И не потому надо быть атеистом, что наука доказала небытие высшего Существа. Высшего Существа нет потому, что мы его не хотим, что пролетариат его не хочет. Вот это-то и есть классовый подход в науке. Не голая научность дает нам критерий в оценке современных физических, химических, астрономических и прочих теорий, но — только наше классовое пролетарское сознание. Вся эта словесность о всесильности науки и знания — только жалкий остаток и пережиток вековой либерально-буржуазной идеологии. Это — салонное просветительство XVIII века, а не гранитная мощь революционного пролетариата XX века.

Итак: 1) никакая отдельная наука не есть для нас критерий и принцип; и 2) даже самая научность, наука вообще — тоже не есть наш последний критерий и принцип.

Понятна только лишь социальная жизнь. А в социальной жизни понятна лишь борьба пролетариата с буржуазией. Все второстепенно перед лицом революции. Никакая бомбардировка атомов, никакие воздухоплавательные аппараты не могут иметь для нас какое-нибудь значение, если это не связано с практикой революционного пролетариата. Математика, таблица умножения непонятна нам так, как понятна необходимость уничтожения буржуазии. Поэтому возьмем яснейшее и простейшее — практику революционного пролетариата — и будем базировать на этом всё.

Однако, чтобы формулировать этот принцип по его содержанию, мы не можем обойтись без сопоставления пролетарского и буржуазного классового сознания. Ведь пролетариат есть диалектическая противоположность буржуазии. Классовое сознание буржуазии основывается на практике изолированного — и потому максимально напряженного в своей мысли, в своем чувстве и воле — субъекта. Поэтому — интеллектуализм и рационализм, романтизм и волюнтаризм — любимейшие детища европейской культуры. Мы — антитеза всякому субъективизму, и потому мы исповедуем внеличное, коллективное, внеличный коллективизм. Но европейский субъект целую половину тысячи лет воевал с феодальным мистицизмом, и война эта происходила исключительно только во имя освобождения изолированного субъекта. Буржуазное сознание, поэтому, насквозь либерально. Буржуазные учения о прогрессе, о свободе, о науке, искусстве, религии, праве и прочее суть всецело порождение либерального духа. Буржуазия хотела ниспровергнуть авторитарный, церковно-монархический строй, и она его ниспровергла. Мы же и тут антитеза капиталистической культуре. Мы — не либералы. Мы исповедуем авторитарный строй, и перед велением нашей партии в прах рассыпается малейшее либерально-индивидуалистическое мечтательство. Нам нечего бояться авторитарности. Она страшна только тогда, когда самый авторитет-то — не мы, а кто-то другой. Но раз единственный, нами допускаемый, и к тому же единственный фактически в нашей стране существующий авторитет, это — мы сами, то такая авторитарность нам не страшна. И мы уничтожим всякого, кто посмел бы на основании либерально-буржуазного индивидуализма не признавать нашего авторитарного строя.

Короче говоря, диктатура пролетариата — вот единственный понятный нам и единственный нами допускаемый принцип всех принципов для построения всякой области культуры, и теоретической, и практической.

Вы скажете: социализм и свобода, это — одно и то же; социализм есть абсолютное освобождение личности. Но позвольте, товарищи, вас спросить: социализм есть освобождение — какой личности? Всякой? Но тогда и буржуазной? Социализм, это — что же, освобождение и возрождение капитализма, что ли? Чтобы избежать этого софизма, вы необходимо должны утверждать, что социализм есть освобождение личности, но только не буржуазной, то есть не той, которая дает абсолютную свободу своему рассудку, или науке, и своему чувству, или искусству. Социализм, да еще в условиях диктатуры пролетариата, не может ни на одно мгновение допускать существование свободных наук и искусств. Должны существовать только классовые науки и только классовые искусства.

Вы возразите: значит, скажете, свободные науки и искусства только и существуют в капиталистическом мире? И на это я отвечу со всей решительностью: да! именно так! — потому что только либерально-буржуазному миру и выгодна полная свобода наук и искусств. Что такое полная свобода наук и искусств? Это значит — полная свобода изолированной личности. А что такое полная свобода изолированной личности? Это, значит, освобождение от феодализма и прежде всего от церковно-монархического авторитета. Не потому наука и искусство свободны в капиталистическом мире, что ему, по существу, свойственна свободна, а сам капиталист — милашка, душка и пай-мальчик, но потому, что эта-то абсолютная свобода как раз и есть для него максимальная выгода. Мое рассуждение, конечно, есть только чисто логический анализ буржуазного субъекта.

Фактически же, в виде того, что реально всегда шла мучительная и затяжная война самых разнообразных мировоззрений и их адептов, конечно, отношения между капитализмом и свободой были гораздо сложнее. Я, однако, уже сказал, что меня здесь интересует, главным образом, логика.

Итак, если наш первопринцип есть диктатура пролетариата, то отсюда — непосредственно очевидный вывод: наше искусство не может обладать абсолютной свободой и быть только искусством; оно — служанка пролетариата в эпоху его диктатуры.

Теперь я бы мог перейти и к формулировке своего взгляда на музыку, но во избежание неясностей и недоразумений я должен поставить еще один вопрос: если диктатура пролетариата есть принцип, то формулирование этого принципа, очевидно, зависит от существенного содержания самого понятия пролетариата. Разумеется, пролетариат, совершивший величайшую в мире социальную революцию и ставший у власти величайшей в мире страны, уже не может получать свое логическое определение в том виде, как это имеет место в отношении всякого другого пролетариата, не правящего и часто даже не революционного. Если мы станем говорить, что наш пролетариат, это есть класс людей, продающих свою рабочую силу капиталисту для извлечения из них прибавочной стоимости, то такое определение, конечно, никуда не годится. Я едва ли ошибусь, если под пролетариатом буду понимать просто людей, активно участвующих в производстве. Конечно, сюда нужно будет отнести, прежде всего, промышленный пролетариат, а затем и все прочие классы — в меру их участия в производстве. Другими словами, пролетариат получает свою значимость только как производящий класс; и в эпоху его диктатуры это производство и остается главным его признаком, так как все прочее или связано с периодом пребывания его в недрах капитализма или является второстепенным и выводным из этого главного признака. Диктатура пролетариата для нас сводится почти исключительно к диктатуре производства.

Но и, с другой стороны, диктатура производства является нашим основным принципом. Я уже сказал, что мы — не индивидуалисты, но коллективисты; мы исповедуем внеличный коллективизм. Кроме того, бессильной созерцательности отдельной изолированной личности мы противопоставляем активно переделывающий свою жизнь и жизнь природы коллектив. Мы — внеличный активно производящий коллектив. Другими словами, даже если не употреблять термина “пролетариат”, то уже из элементарной диалектики исторического развития европейской теории с необходимостью вытекает безлично-коллективное производство как передовой принцип всей теперешней культурно-социальной жизни. Производством должно быть пропитано и насыщено всё.

После всей этой постановки вопроса позвольте перейти к учению о музыке.

Самое простое и самое ясное, что вытекает из предыдущей проблематики, это — то, что музыка равно не имеет никакого права на самостоятельное существование. Вы понимаете, конечно, что это так вовсе не вследствие каких-нибудь специфических особенностей музыки, что это относится ведь и вообще ко всему, что не есть диктатура пролетариата. Однако специфические особенности музыки способны лишь усилить наше требование о ее подчинении задачам революционного пролетариата Ведь музыка — это искусство наиболее глубокого и максимально утонченного субъекта. Для музыки необходим субъект, максимально освобожденный от зависимости перед чем бы то ни было объективным. Только будучи предоставлен сам себе, своему собственному произволу, капризу и почину, человеческий субъект может создать более или менее свободную музыку, и тут малейший объективный груз способен испортить и задавить всю музыкальную глубину и красоту.

Это станет яснее, если мы противопоставим чистого музыкального субъекта предыдущему культурному субъекту, то есть феодальному. Тут — неумолимая логика истории, которую надо очень твердо знать и учитывать.

Средневековый субъект подчинен потустороннему абсолютному бытию. Это значит, что личность тут как таковая лежит ниц перед бытием абсолютным. Когда же она взирает на бытие относительное, временное и текучее, то единственно, что получает здесь положительную оценку, это — отражание вечного во временном. А это значит, что вся жизнь с точки зрения такого субъекта мыслится как обряд. Не ценятся и даже почти не рассматриваются, не изображаются состояния субъекта как таковые. Их ценность и весь интерес их рассмотрения только в их вечном и с точки зрения их вечности. Антично-средневековый субъект не психологичен и не биографичен. Вот почему, где обряд, там нет музыки в качестве самостоятельного искусства. Обряд — это отказ от свободы личности и отдание себя на послушание абсолютному объективному бытию. Обряд, это и есть внутренне личностная жизнь, но уже не человеческая, а божественная, объективно сообщенная бытию свыше. Поэтому, чтобы создать чистую музыку, надо было свалить и уничтожить обряд. Однако и не только это.

Если бы человечество перешло к безобрядовой религии непосредственно после античности, — могла бы появиться музыка в качестве самостоятельного искусства или нет? Я категорически утверждаю, что нет! Дело в том, что музыка, повторяю, захватывает самую интимную жизнь субъекта, питается самыми последними и обнаженными его корнями. Античный космический пантеизм слишком безличен, слишком отягчен телесными интуициями, слишком строг и объективно холоден. Тут мало молитвы, нет никакой интимной исповеди, нет зуда слез и восторгов лирического излияния. Тут много холодного мрамора, нет таинственных светотеней, нет уходящей в бесконечность перспективы. Надо было, чтобы человечество пережило опыт такого же абсолютно объективного бытия, но уже не абсолютно космического, и безразлично-эпического, но чисто личностного, опыт бесконечной и абсолютной личности, которая бы таила в себе бесконечную перспективу самых интимных, самых душевных и сердечных возможностей, включая любовь, жертву, самопожертвование и вечное спасение. Но и тут, конечно, не могла развиться чистая музыка. Тут она слишком связана абсолютными установками, то есть обрядом, культом. Средневековая музыка есть искусство только для целей культа. Ее самостоятельная эстетическая ценность могла бы только отвести человека от абсолютных религиозных норм; и в глазах средневековья это не больше, как просто сатанинское наваждение и дьявольское игрище.

Настоящая, вполне самостоятельная музыка могла начаться только тогда, когда объективно-абсолютное и при том личностное бытие было перенесено в недра человеческого субъекта, когда вся интимность, задушевность, сердечность, вся стихия чувств, эмоций, переживаний и мыслей оказалась имманентно-человеческой, вырастающей не из абсолютных бездн потустороннего мира, но из абсолютного творчества человеческого субъекта, когда становилась безобрядовой не холодная пантеистическая античность, но интимно-внутренняя, средневековая христианская религия. Другими словами, самостоятельная музыка могла зародиться только на лоне протестантизма. Конечно, не органум и не дискант суть начала подлинной европейской полифонии, хотя формально они и лежат в ее основе. Эти формы IX—XII веков еще слишком неуклюжи, строги и негибки — с новоевропейской точки зрения, хотя все эти параллельные кварты и квинты в органуме, вероятно, имели в свое время огромное значение, отличались и от античного антигармонизма и от последующей полифонии. Для нас этот органум, дискант, этот фобурдон и даже контра-пункт в более узком смысле, даже, если хотите, весь имитационный стиль — слишком негибок и мертвенен. А для своего времени это было шагом вперед, если не революцией, по сравнению с амвросианской или григорианской полифонией. Настоящая полифония — северного, кельтского происхождения, да и только что упомянутые мною примитивные полифонические формы — тоже оттуда. Северные народы, создавшие протестантизм, вот где колыбель европейской полифонии. Кельты и германцы, вот где лоно европейского индивидуализма.

Итак, культовое назначение есть душа средневековой гомофонии и душа феодальной полифонии. Та полифония, на которую было способно средневековье, не пошла дальше церковного четырехголосия, и едва ли тут была нужда больше, чем в некоторой реформе той же самой мензуральной музыки XIII века. И уже в 1324 году папе Иоанну XXII приходится издавать декрет против излишеств дисканта и мензуралистов. И это понятно. Строго говоря, церковная музыка не может иметь никакого принципиального прогресса. Прогресс должен быть в духовном содержании. Сама же формальная структура церковной музыки совершенно не нуждается ни в каком усовершенствовании, раз уж она так или иначе образовалась.

Кто бывал в старых и строгих монастырях и наблюдал там пение, тот не может не поражаться этим основным фактом, — полной формальной неподвижностью и даже абсолютной ненужностью, бесцельностью здесь всякого прогресса. В течение многих часов идет служба. Эта служба повторяется изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, из столетия в столетие, и — ровно никакой ни у кого потребности что-нибудь изменить или исправить в этом, всегда однообразном пении. Вы видите, что люди заняты здесь совсем другим. Люди стоят на молитве по 10—15 часов, и — никто не замечает, каково эстетическое значение слышимого ими музыкального исполнения. Умы и сердца устремились в горний мир, и пение, это есть только пьедестал, подмостки для внутренней религиозной жизни, сами по себе не имеющие никакого самостоятельного значения.

Вот что значит абсолютный объективизм мироощущения и его необходимый спутник и выразитель — обряд и культ. В этом мире музыка с начала и до конца связана словом, возвышенным текстом богослужения, и — никакой эстетики, никакого самодовлеющего искусства!

Вот точно так же, совершенно одинаково — должна отсутствовать музыка и в развитом социализме! Утверждаю, категорически требую, — ибо такова самая элементарная логика жизни, — чтобы музыка отсутствовала в развитом социализме и в той его ступени, которая именуется у нас диктатурой пролетариата.

Капиталистический мир построен, как я говорил, на изолированном субъекте. Социализм — строится на коллективном объективизме. Так же, как и в Средние века, мы подчиняем изолированный субъект объективным ценностям и не даем ему никакого самостоятельного развития. И если бы мы были религиозны, то это, конечно, сейчас же сказалось бы в нашей жизни введением культа. Но единственное наше божество, на которое мы способны и согласны, это — внеличный человеческий, активно производящий коллектив. И потому единственный культ, возникший здесь, это — производство. Отсюда вместо средневековых молитв и подвигов для спасения души (это ведь тоже особое мистическое производство) мы признаем только чистое производство, освобожденное от всяких потусторонних идей; и в этом производстве обновляется, перевоспитывается и, если хотите, спасается каждая человеческая личность. Какую роль тут может играть музыка?

Я утверждаю, что нам не только совершенно не нужна, но и абсолютно вредна всякая чистая и самостоятельная музыка. Ее нужно гнать и запрещать так же, как раньше гнали из церквей и монастырей всякое светское развлекающее искусство, ибо чистая музыка, это вовсе не есть вечное достояние человечества, но только принадлежность очень определенного и очень краткого периода истории — между феодализмом и коммунизмом. Музыка вызвана той же самой неимоверной горячкой и лихорадкой капиталистического духа, что и банки, биржи, рынки, международная политика и вся техническая культура. Смотрите, как спокойно и невозмутимо течет экономическая жизнь в эпоху феодализма, когда в течение веков цены почти не меняются, села и города почти не растут, и люди добывают только то, что им необходимо. И посмотрите вы, какой горячностью обладает финансовая жизнь в Европе после Средних веков, какая жажда накопления охватывает огромные круги населения и какая хитрая экономическая система создается для извлечения прибавочной стоимости, имеющей ведь единственную цель — увеличивать накопление. Смотрите, какая началась тончайшая международная политика, как развилось и расширилось общественное мнение, как механически стало распространяться человеческое слово и возрастать неимоверная гора человеческого знания, науки, изобретений и открытий. И все это горячится, спешит, задыхается от лихорадочного бега, скачет, лезет, ерзает, не сидит на месте. Человек изобрел телескоп и полез в глубины небес. Человек изобрел микроскоп и полез в глубины мельчайшей песчинки. Человек полез в воду, в землю, в небо, убивает на расстоянии, хочет забраться в самое будущее и строит о нем соответствующую теорию. Европа, это — сплошные скачки и гонки, спорт культуры и духа, акробатство человеческой изобретательности, неимоверное духовное разжижение, воспаление, исступление. Могла ли тут музыка остаться на степени григорианского хорала, и могли ли композиторы ограничиться церковными стихирами и тропарями? Конечно, музыка тоже должна была попасть в этот водоворот воспаленного субъекта, в этот бедлам иступленных усилий человека стать абсолютом, вобрать в себя всю объективность абсолютного бытия. И вот она тоже завертелась, закружилась, на нее тоже “накатило”, как в экстазах хлыстовского радения. Один за другим композиторы стали изощряться в утончении, в экстазах, в сенсациях. Оказалось нужным бесконечно выдумывать все новое и новое. И на нас уже почти не действует ни Бетховен, ни Вагнер. Когда мы слышим “Патетическое” трио Глинки для кларнета, фагота и рояля, то нам сейчас уже самое название “патетическое” кажется здесь смешным: кроме, может быть, первых тактов, во всем трио мы уже ничего патетического не слышим. Фортепианная соната Бетховена ор. 13 называется “Патетической” . Положа руку на сердце, скажите, где тут такой патетизм, чтобы из-за этого давать такое название целой сонате. Да любая, более поздняя соната того же Бетховена гораздо более патетична Чайковский назвал свою Шестую симфонию “Патетической”. И — скажите, не смешно ли теперь считать ее патетической, когда мы имеем скрябинскую Третью симфонию, “Поэму экстаза” и “Прометей”? А вы слышали арии Гайдна, которые когда-то были верхом эротизма, а сейчас это для нас почти церковная музыка? А не кажется ли нам многое в XVII и XVIII веках, включая всех этих Бахов, Моцартов, Генделей, Гайднов и прочее, не более как простым упражнением на фортепиано, которое мы даем начинающим ученикам? Спрашивается: где же конец этому бегу, этой вечной суматохе и погоне за новым, за ощущениями, за глубинами, за высотами, за мыслительными охватами?

Вот социализм, товарищи, и есть то, что кладет конец всему этому сумасшедшему дому. И кладет он этот конец потому, что уничтожает с корнем самую душу этой вечной суматохи и лихорадки, уничтожает самодовлеющего, капризного, деспотического, изолированного субъекта! Как только придушим личность с ее своенравными, самодурными потребностями, с ее бесконечно разнообразными вкусами, интересами, чувствами, так и лопнет всякая сенсация в музыке, всякая жажда новшеств, и музыка тихо скончается в качестве самостоятельного и чистого искусства. И — вечная ей память!

На этом я мог бы и закончить свое сообщение, потому что выставленные мною принципы уже сами по себе достаточно определены и решительны для обсуждения. Однако несколько слов необходимо сказать и о конкретных мероприятиях.

Что нам нужно от музыки? Нам от всего нужно только производство. От музыки нам тоже нужно производство, не в метафорическом смысле производство, а в буквальном смысле, то есть нужен уголь, сталь, железо, хлеб, пути сообщения, летательные аппараты и прочее. И так как музыка ничего этого не может нам дать, то мы и расстаемся с ней без всякого особого сожаления. Тем не менее, уничтожая музыку как искусство, мы ее сохраним как вспомогательное орудие при производстве. В этом плане я предлагаю оставить музыку в трех видах — для производства непосредственно, для украшения жизни и для отдыха.

Известно, что музыка подбадривает трудящегося. На войне — духовой оркестр необходим не менее, чем дальнобойные орудия. Поэтому прежде всего нам нужен марш. Нам нужны разные марши, — военный, детский, гражданский, производственный. Не худо просыпаться под марш, как это у нас на Белморстрое устроено для рабочих (и не только рабочих!). Недурно гулять на праздниках под марш или вообще под какую-нибудь бодрую музыку. Недурно и хоронить покойников под марш. Но только, конечно, тут должны быть очень строго регламентированные границы употребления музыки. Никаких украшений, углублений, приемов, излияний. Шопеновские полонезы — тоже, в сущности, марши. Но на самом деле это салонный утонченный разврат капризной и неуемной, разложившейся интеллигенции, а не марш для пролетарской страны. Возьмите полонезы Fis-moll или As-dur тут вам такое углубленное размышление и такое тоскливое озирание невидимых горизонтов, что от марша часто не остается даже формального ритма. Самое большее, что нам нужно, это обыкновеннейший марш старых военных оркестров, который каждый может насвистать и напеть и под который легко идется и живется, потому что в нем нет ничего, кроме голого живого ритма и примитивнейшей мелодии. Для такого марша вполне достаточно 10—12 человек с духовыми инструментами. И будьте уверены: бодрящая, рабочая значимость этого оркестра не пойдет и в сравнение с финалом Девятой симфонии. Девятая симфония — бирюльки по сравнению с старым Преображенским маршем. Наша Буденовка все-таки еще слишком сложна.

Необходимо оставить нечто музыкальное, далее, и вообще для украшения жизни. Ну, например, не худо, если перед проработкой тезисов партконференции или после нее мы прослушаем небольшую пьеску, тоже, конечно, бодрящего и веселящего характера. Пьеска должна занять максимум минуты 3—5, должна состоять из одного солидного (например фортепиано или орган) инструмента или из небольшого оркестрика, человек в 8—10. Опять-таки — малейшее усложнение этой пьески поведет нас к самоуглублению, и от этого проработка тезисов только потеряет. Ни в коем случае нельзя этого допускать. Лучше, конечно, уж совсем не пускать никакой музыки, если заседание ожидается особенно серьезное. Так же не худо введение маленькой и легкой музыки в школы — так, однако, чтобы не отвлекать детей от учебы; в учреждения — так, разумеется, чтобы от этого не пострадала работа, и т. д. Ни жизнь, ни работа наша не пострадает, а только украсится, если пьески будут коротенькие, легкого содержания, красивые и простые. Впрочем, они должны быть в меру красивыми. Слишком большая красота опять-таки только отвлечет от дела и принесет вред. Можно выразить и какие-нибудь чувства. Но только нельзя очень уж выражать чувства. Можно и мысли в музыке выражать. Но только это должны быть не очень уж глубокие мысли, а то опять начнутся Бетховены и Вагнеры, и наши учреждения превратятся в театры, наполненные дармоедами и бездельниками.

Наконец, я допускаю даже такую музыку, которая вовсе не связана ни с каким делом или предприятием, а слушается как таковая. Это — музыка ради отдыха и развлечения. Тут — огромные опасности для социалистического общества, потому что малейшее ослабление нашей бдительности может привести здесь к настоящим бедствиям. Первое условие для этой музыки отдыха: она не должна требовать от исполнителя особой музыкальной профессии, а от слушателя она не должна требовать никакой подготовки. Нам некогда учиться по девять лет в консерваториях или предварительно, перед концертами еще что-то играть, переигрывать и вообще готовиться.

Возьмите вы деревенскую свадьбу. Пригласят в избу—кого бы вы думали? Шаляпина или Рахманинова? Ничего подобного! Какого-нибудь Ваньку или Семку с гармошкой. И этот Ванька или Семка задымачивает на своей гармошке разные штуки, и гости танцуют и веселятся целую ночь — ей-Богу сильнее и глубже, чем от вашего Шаляпина или Рахманинова. Да ведь еще и то имеется в виду: Ваньку и Семку никто не учил, в консерватории они не были, их игра нисколько не мешает их работе; Ванька — хороший сапожник, а Семка — прекрасный плотник или столяр. Сколько денег затратило государство, чтобы их выучить? Ни гроша! Сколько заплатили им хозяева за игру на свадьбе? Полтинник или рубль заплатили да только еще угостили свадебным обедом и несколько рюмок водки дали! И больше ничего! А удовольствия от них — выше головы. Теперь возьмите — даже не Шаляпина, а просто хорошую певицу из Большого театра. Прежде всего лет 10 ее учили. Целая армия профессоров (которых тоже когда-то по 10 лет учили) из-за нее в течение 10 лет выуживали из государства миллионные средства. Выучили наконец. И теперь — пожалуйства, платите ей опять по нескольку тысяч в месяц, и за это она вам только несколько раз в месяц почирикает. Да ведь она не одна будет чирикать. С нею вместе еще на сцене будет кривляться и ломаться душ сто народу, из которого ведь каждый стоит государству целые кучи золота, да еще под сценой тоже не меньше ста человек будет пиликать, рявкать, свистеть, гудеть, стучать и ржать. Ну-ка подсчитайте-ка, сколько ящиков чистенького золота поглощает такая невинная штучка вроде оперы Римского-Корсакова. А толк-то какой? Выходят из театра и еще смеют говорить: “Не понравилось! Грубо! Без вкуса! Оркестр не сыгрался! Пассажи у Розины тяжеловатые!” Кучи трудового золота и—за что, на что? На то, чтобы какой-нибудь сытый интеллигент по поводу всего этого расточительства только бы брезгливо улыбнулся и сказал: “У дирижера нет вкуса к этой вещи!”

Не лучше ли будет, товарищи, если мы и режиссера, и дирижера, и этого сытого скептика-интеллигента приведем-ка сюда вот к нам, на Белморстрой, да засадим их за наши чертежи и вычисления, а то и прямо на трассу пошлем — тачки возить да пни выкорчевывать? Искусство и музыка, скажете, тоже ведет к социализму? Но я думаю, что наши Белморстрой и Магнитки несколько скорее, проще и дешевле ведут к социализму, чем сытое чирикание и пиликание — неизвестно чего и неизвестно для кого.

Итак, первое условие для музыки в качестве развлечения и отдыха, это — отсутствие всякой специальной для этого профессии, полный неотрыв от производства и запрещение всякого специального обучения музыке. Кто учил Ваньку или Семку? Никто не учил! Кто учил сказителя народных былин? Никто не учил! Кто учил наших певчих в старое время? Никто никогда не учил! Придет в церковь, послушает-послушает, станет на клирос, начнет помаленьку подтягивать, а там, через год-два, смотришь, прекрасный певчий вышел из парня. Так и здесь. Никакого профессионализма, никакой учебы, никаких музыкальных техникумов и консерваторий. Всё и все — на производство!

Я вполне представляю себе, как после большой работы трудящийся зайдет в клуб и в течение часа-полутора послушает какую-нибудь небольшую веселую оперетку. Отчего же нет? Это очень хорошо! Но только — что-нибудь обязательно веселое и легкое, серьезного у нас много и так. Сам социализм и коммунизм, сама революция и пролетарская диктатура достаточно серьезны, чтобы еще искать серьезности где-то на стороне. Да, кроме того, мы должны и бояться музыкальной серьезности и глубины. Тут всегда кроется глубина личности, субъекта, то есть не наша глубина и серьезность. Если дать человеку возможность углубляться в музыку, накапливать и утончать свои чувства и переживания, то почему бы не дать ему возможность и накапливать деньги? Иметь те или иные чувства, гнаться за ними и накоплять их — дело ничуть не менее естественное, чем иметь деньги и накапливать. А тем не менее мы считаем нужным ликвидировать не только ростовщика или кулака, но и вообще всякого, кто добывает себе деньги нетрудовым путем. Ликвидации подлежит и музыка, являющаяся самым наглым и откровенным орудием эксплуатации трудящихся и опустошающая карманы людей эстетическим и эмоциональным туманом. Вот уже действительно где опиум для народа — не сравнить с духовенством, получающим теперь (да часто и раньше) от своих клиентов несчастные нищенские гроши. Да потом ведь честный священник все же как-то был полезен. Как-то он обтесывал же человека и давал какие-то, хотя бы самые примитивные, нравственные идеи. Без церкви ведь и вообще народ не вышел бы из стадии готтентотской и бушменской культуры. Ну, а что давало и дает это чириканье и пиликанье? Сразу даже и не придумаешь ответить. Чесотку дает уху и глазу (если не еще чему-нибудь), — вот и все.

Что заставляет нас держать буржуазную оперу, терпеть концерты с буржуазной музыкой и воспитывать виртуозов, производственная цена которым даже не нуль, а отрицательное число, потому что они способны только отвлечь от производства и развратить рабочую волю? Смотрите, с какою легкостью мы пускаем на воздух солиднейшие и нужнейшие учреждения, хорошо зная, что терпим здесь, может быть, урон, мы зато в другом каком-нибудь смысле выигрываем значительно больше. И только музыка одна стоит неприкосновенно, как при самом батюшке-царе. Как пятьдесят лет назад вы слушали сонату Бетховена, так вы ее и сейчас слушаете, — как будто бы ничего не случилось за эти пятьдесят лет, как будто бы и не было никакой социальной революции! Ну можно ли себе представить, чтобы кто-нибудь из нас посмел бы сейчас, в большой столичной аудитории проповедовать и расписывать какого-нибудь современника Бетховена в области поэзии или философии? Можно ли сейчас декламировать стихи Новалиса или проповедовать, я уж не говорю Фихте или Шеллинга, но хотя бы даже Гегеля, только не марксистского, а настоящего идеалистического Гегеля, не переворачивая его диалектики с головы на ноги, а так и оставляя на голове? А Бетховена — можно! Любого романтика в музыке — сколько угодно, сколько угодно можно проповедовать и разыгрывать. Без конца играют квартеты и трио Шуберта и Шумана, поют песни Шуберта, на все лады разделывают Шопена. От салонного, утонченно-романтического, изящно-надушенного и разодетого польского франта — наш пролетариат в диком восторге. Да полноте! Может ли это быть? Ясно, что это какое-то недоразумение, требующее немедленного ликвидирования.

Для отдыха я оставляю танец. Но только пусть это будет такой танец, чтобы действительно можно было танцевать, а не просто останавливаться в священном удивлении перед глубинами и красотами этой музыки. Танец есть танец. Тут не должно быть ничего сложного. Что может быть проще вальса или мазурки? Но Шопен и Скрябин тут должны быть изъяты. Это слишком красиво и сложно и рассчитано не на простой танец, а на мистическое погружение в бездны чувствующего субъекта. Если вы бывали в провинции на танцевальных вечерах в городских садах, то вы имеете представление о том, как можно трудящемуся весело и просто потанцевать в свободный вечер и — получить отдохновение и удовольствие. Но только, пожалуйста, без Листа и Шопена, пожалуйста, без Штрауса и Чайковского!

Я, таким образом, требую запрещения всех музыкальных форм кроме элементарных маршей, танцев и легкой увеселительной музыки типа водевилей и оперетты. Покамест будут у нас исполняться симфонии, сонаты и концерты, трио, квартеты, квинтеты и прочее, — до тех пор смешно и говорить о коммунистическом воспитании общества. Нельзя воспитывать коммунизм самыми отъявленными буржуазными средствами. Если хотите коммунизма, то не развивайте до бесконечности субъективных утонченностей и не кормите общество пищей буржуазных рантье и дворянско-помещичьей аристократии.

Правда, у нас пытались было наложить запрет на салонщину Шопена, на упадничество Чайковского, на формализм Брамса, Танеева и других. И это было само по себе не худо. Однако социальный смысл этого запрета был совершенно нелеп и потому быстро потерпел крах. Во-первых, стали запрещать Шопена, Листа, Чайковского, но оставили — якобы революционных — таких, как Бетховен или Мусоргский. Но это как раз указывает на полную спутанность и убожество лежащей тут в основе идеологии. Бетховен — такой революционер, что это не мешало ему быть около высоких особ и пользоваться их благодеяниями. Это не мешало ему быть протестантом и мистиком. Да и революционность эта чисто буржуазная. Живи он теперь и будь он русским, он, конечно, спасался бы в эмиграции. Буржуазных революционеров мы не очень долюбливаем. Мы их не столько любим, сколько сажаем в лагеря и политизоляторы. Дайте волю бетховенской революции, и от советской власти не останется и помину. Вполне чужд нам, конечно, и Мусоргский. Ленин прекрасно вскрыл мелкобуржуазный характер нашего народничества, и в настоящее время народничество всей балакиревщины так же реакционно, как и самый густой монархизм. То и другое спит и видит во сне падение советской власти. Следовательно, запрещать Шопена и Чайковского и оставлять Бетховена, это — жалкая, бессильная, несмелая мыслишка, желающая сразу и угодить революции и соблюсти элементарное буржуазное приличие.

Во-вторых, запрещая буржуазных гениев, у нас стали напичкивать концерты так называемыми “пролетарскими” композиторами. Что такое эти композиторы? Прежде всего они — чисто буржуазной выучки. Музыку они дают часто еще более сложную, чем последние этапы буржуазной музыки. Эти люди наивно думают, что если они нагромоздят бесконечное количество знаков и дадут максимально исковерканную, запутанную и диссонансную музыку, то это и будет пролетарская музыка. Конечно, это не имеет никакого отношения к пролетариату, а есть — уже взаправду — идеология загнивающего капитализма. Эту музыку часто не поймет не только пролетарий, но не поймет и музыкально образованный человек — до того она сумбурна и причудлива. Кроме того, весьма затруднительно такую музыку считать и талантливой. Значит, получилось то, что вместо гениальной и структурно усвояемой буржуазной музыки мы имеем бездарную и бездушную звуковую неразбериху, и—на этом должны были считать свой пролетарски-музыкальный долг выполненным. Конечно, такое положение дела не могло держаться долго; и все предпочли иметь старых, понятных и гениальных композиторов буржуазии, чем непонятных и бездарных псевдо-пролетарских “революционеров”.

Наш теперешний возврат к буржуазной музыке есть свидетельство колоссального идеологического краха. Мы должны признать, что мы в этой области находимся всецело во власти капиталистической реакции, давая вместо революции жалкие отписки и устраивая никому не нужную чисто буржуазную полемику.

Революции в нашей музыке еще нет. И наступит она тогда, когда будет разрушено до последнего основания самое это искусство и когда оно из бесплотного, стихийного и мистически-субъективного самоуглубления и утончения идеологизированных личностей станет реально спланированным, объективным производством, существующим лишь в меру пригодности его для целей пролетарской диктатуры.

Кто не с нами, тот против нас!


4


После окончания моего доклада, Кузнецов и Бабаев почему-то стали улыбаться и даже смеяться, и водворилось вдруг не серьезное, а совсем какое-то легкомысленное настроение.

Оба мои собеседника толкали меня локтями под бок и приговаривали с лукавством на манер каких-то заговорщиков:

— Это, брат, здорово! Здорово, Николай Владимирович!

— Точки над “и”, значит. А? Быка за рога?

— Тонкая провокация! А? Тонкая провокация! На чистую воду, мол, выведу? А?

— Не по носу-де табак вам, — музыка! В музыканты, мол, не годитесь! А?

Я стал оправдываться:

— Товарищи! Это не провокация, а это логика. Я не виноват, если логика ...

— Если логика есть провокация! — добавил Бабаев, захлебываясь от восторга.

— Не логика провокация, а ведет логика к неожиданным...

— Разоблачениям! — ввернул на этот раз Кузнецов, тоже закатываясь громким смехом.

— Ну вот, зачем же обязательно разоблачениям? — спокойно и стараясь быть невозмутимым, ответил я. — Мне прекрасно известно, что логика, и в особенности чистая логика, то есть простая логическая последовательность вообще еще не есть социальное требование или историческая необходимость. Социальная революция, например, невозможна без коллективизации крестьянского хозяйства. Но мы смогли приступить к ней только после целых десяти лет сложнейшей и труднейшей революционной борьбы. Диктатура, например, невозможна при условии свободной общественной выборности, где каждый голосует за кого угодно. А мы еще и до сих пор во многих участках общественной и государственной жизни путаемся с выборами и не вводим чистого назначенства, хотя в самых важных местах мы, конечно, уже давно назначаем, а не выбираем. Всякая такая непоследовательность вполне естественна в переходную эпоху, и нельзя же от православной монархии прямо перейти в коммунизм. Думать так было бы чистым утопизмом...

— Ну так вы сейчас сами критикуете себя! — воскликнул Бабаев.

— Нет, позвольте, я не кончил, — ответил я. — Мы не утописты, а холодные расчетчики и вычислители. Но я совершенно не понимаю, какой расчет и какое вычисление заставляет наше правительство дарить юбилярам-артистам квартиры и целые особняки, когда в столице идет смертный бой за каждый метр жилой площади, и преподносить автомобили и стотысячные суммы, когда рядовая машинистка, сидящая за тяжелой работой целый день, до сих пор получает у нас не больше 100—120 рублей.

— Да ведь то машинистка! — возразил Кузнецов.

— Ну а что ж такое, что машинистка? — горячился я. — Разве машинистка не человек? Разве ее труд не есть общественное благо? Почему за чириканье можно получать тысячу рублей в один вечер, а за честный труд нельзя? Почему за 25 лет чириканья дается пенсия в 500 и 1000 рублей, а за 40 лет упорной и тяжелой работы какого-нибудь счетного работника дается пенсия в 40—50 рублей, да и ту еще надо целый год выклянчивать? Ведь это же, согласитесь, чистейший аристократический принцип. И при этом не аристократический в смысле подлинной революционности или пролетарской верности. Если какое-нибудь преимущество в смысле жилища, зарплаты или пенсии дается старому революционеру или человеку, связавшему свою судьбу с судьбой рабочего класса, — это я понимаю. От такого “аристократизма” мы, конечно, не можем отказаться. Это ведь единственная аристократия, которую мы признаем, — честная и беззаветная революционность. За такой “аристократизм” и благородство не жалко платить золотом. Да и то я не слышу, чтобы какому-нибудь старому коммунисту подарили особняк. Всякий честный коммунист, конечно, от этого откажется, если бы даже кому и пришла в голову такая идея. Когда идет смертный бой со всем старым миром, не время роскошно жить в собственных особняках: вот что скажет всякий, если он действительно революционер и коммунист. Да это и не только коммунист так скажет! А вот артисты, это совсем другое! Тут почему-то забывается всякий коммунизм, а проводится самое отъявленное капиталистическое меценатство и покровительство, самый откровенный аристократизм и олигархия. Может ли царский министр быть сейчас у нас наркомом? Не может. Может ли у нас священник выйти сейчас на площадь и начать не политическую, не общественную, а чисто религиозную проповедь? Не может. А может ли “солист его величества” быть “Народным артистом” и заработать такие же суммы, как и раньше? Сколько угодно может! Даже еще лучше! Там все-таки оставался какой-нибудь каприз со стороны правительства, а тут вы почти вправе требовать! Неужели, товарищи, вам не кажется это странным?

— Дорогой Николай Владимирович! — начал Бабаев. — С внешней стороны ваши аргументы очень внушительны. Но все это — простите меня — только парадокс, если не прямо анекдот. Неужели вы думаете всерьез, что какая-нибудь Нежданова принесла бы больше пользы, если бы служила у нас на Белморстрое, — ну хоть в ларьке, например, или в финотделе?

— А я вас спрошу: неужели вы думаете всерьез, что большой и опытный министерский чиновник старого времени приносит больше пользы, когда служит в ларьке или в сберегательной кассе? А у нас тут сколько угодно таких!

— Да ведь этот самый министерский чиновник так и остался при старом укладе. Чем он изменился после революции? Он как был, так и есть. Само собой понятно, что мы не можем дать ему заведовать каким-нибудь управлением или делом в наркомате.

— Хорошо! А скрипачи в чем изменились? Пианисты, певцы, актеры — в чем изменились? Как зажаривала она при царе Аппассионату, так и сейчас зажаривает, и на революцию ей с высокого дерева наплевать! В чем изменилось все это чириканье и пиликанье? Ну-ка ответьте мне, Аким Димитриевич!

— Да зачем этому меняться, скажите на милость! Аппассионата и есть Аппассионата. Зачем меняться Аппассионату? Вот если бы Аппассионата прославляла царя или бога, то мы бы ее запретили, как запретили “Жизнь за царя”, хотя вам известно, что это самая чудесная опера из всей нашей русской музыки. А зачем же менять Аппассионату? Совсем не вижу никакой в этом необходимости.

— Так что же это у вас получается, товарищи, — горячился я все более и более. — Получается бесклассовая, надклассовая музыка, что ли? Получается, что для пролетариев — та же самая красота, то же самое мировоззрение, тот же самый жизненный опыт, что и для буржуев? Получается какое-то учение о вечных, непреходящих ценностях? Вот Аппассионата, это же — целая жизнь, целая религия, опыт всего мирочувствия! И оказывается, коммунист “не видит никакой надобности” что-нибудь здесь менять! Аким Димитриевич! Да что же это такое? Где я? На Белморстрое или в духовной академии? На строительстве ОГПУ или в Святейшем Синоде?

— Николай Владимирович! — сопротивлялся Бабаев. — Никогда вы меня не убедите, что музыку надо отменить...

— Да нет, нет! — перебивал я. — Вы мне скажите: вы признаете классовые ценности? Ответьте прямо и без обиняков! Признаете?

— Ну хорошо! Я вам отвечу. Только сначала ответьте вы: что, таблица умножения одинакова для пролетариата и буржуазии или разная?

— Разная! — крикнул я не без наслаждения.

— Разная?

— Разная!

— Как же это? — А так, что если у буржуазии дважды два четыре, то у нас — дважды два — семь, и сколько хотите!

— Но ведь это же метафора!

— Белморстрой — метафора?

— Белморстрой-то совсем не метафора... — улыбнулся Бабаев. — А вот вы сейчас спрятались в метафору.

— Сколько лет нужно строить такой канал в “нормальной” обстановке? Не двадцать ли лет?

— Николай Владимирович, вы увиливаете от прямого ответа. Я у вас спрашиваю: у нас, в СССР, дважды два — четыре или семь? Отвечайте прямо!

— У нас диктатура пролетариата!

— То есть таблица умножения диктуется политической линией партии? Ну а у вас, что же, надклассовые ценности в музыке и математике?

— И после этого ваш доклад не есть провокация?

— И после этого ваша философия есть марксизм?

— Николай Владимирович! Вы — чистый теоретик. Все ваше построение — исключительно теоретическое. Никогда партия не пойдет на ликвидацию искусства.

— В эпоху нэпа партия не шла на колхозы!

— А пришло время, и — пошла!

— Ну, тут тоже, значит, время еще не пришло.

— Так чего же вы горячитесь раньше времени?

— Вот если вы говорите, что это “раньше времени”, то с такой постановкой вопроса я бы еще согласился. Тогда было бы так: 1) музыка нам нужна как прошлогодний снег; 2) но сейчас мы ее держим у себя по разным соображениям (я думаю, меньше всего эстетическим, а скорее того, политическим). Тогда это было бы понятно; и я бы, вероятно, не возражал, если бы мне разъяснили эти соображения. А то ведь вы утверждаете совершенно категорически: партия никогда не пойдет на ликвидацию искусства! Против этого я буду возражать всемерно.

— Скажите, пожалуйста, Николай Владимирович, ну, какой вам толк от закрытия оперы и прекращения симфонических концертов?

— Миллионы золота и миллионы рабочих рук, освобожденных от поставки и потребления искусства!

— Да так ли уж это много?

— Вы, Аким Димитриевич, совершенно меня не понимаете. Да ведь это же вопрос чисто принципиальный. Ну, пусть сбережется ничтожное количество золота и рабсилы, — разве дело в этом? Ведь это же вопрос о социализме и коммунизме вообще!

Тут вдруг вступил в разговор Кузнецов.

— А вот мне — так думается, что все наши разногласия с Николаем Владимировичем чисто словесные.

— Нет, нет, ни в каком случае не словесные! — заговорили мы оба: и я, и Бабаев.

— Позвольте! — продолжал Кузнецов. — Николай Владимирович предлагал оставить более простые и усвояемые музыкальные формы. Но ведь как раз это же самое предлагал и я. Что я предлагал? Я предлагал сократить оркестр, упростить партитуры, ограничить буйство эмоций и так далее. Это и есть то, чего хочет Николай Владимирович.

На это я стал резко возражать:

— Нет, нет, Владимир Андреевич! Мы с вами не сойдемся... Конечно, в деталях мы очень совпадаем... Это — ясно. Однако вы стоите за сохранение самого принципа искусства, я же его отрицаю с полной решительностью.

— Но танцы-то, марши-то вы признаете?

— Только не в качестве искусства! Вы помните: музыка не должна выходить за пределы наших обычных деревенских методов. ..

— Да ведь это же смешно! — опять заговорил Бабаев. — Ведь это же невозможно! В СССР, и — вдруг деревенская музыка!

— Я совершенно не понимаю, что тут смешного. Почему вчерашний деревенский житель может становиться сегодня выдвиженцем, а завтра директором треста, и это вам не смешно, а если будет деревенская музыка, то этого вы не хотите?

— А потому, что если мой деревенский парень стал директором треста, то это не потому, что он заведет в тресте деревенщину, а потому, что он воспринял техническую культуру (а она совсем не деревенская!) и может в ней быть хозяином. Вот и все. Тут не в тресте деревенщина заводится, а сама деревенщина становится высококачественной технической культурой!

— Но я, Аким Димитриевич, — возразил я, — совсем ничего не говорю о технической культуре. Техническая культура, конечно, должна из деревенской становиться городской. Я говорю о самом человеке и об его непосредственном отношении к жизни. Деревенское отношение к жизни есть отношение более непосредственное и более здоровое. А так как музыка есть показатель именно жизнеотношения, то и музыка должна быть у нас вполне деревенской.

— Ну а разрешите вас спросить, — упрямился Бабаев. — Что более просто и непосредственно, — ремесло или машинный труд?

— Машинный труд! — язвительно крикнул я, догадываясь об его аргументе.

— То есть как же это машинный труд? — с недоумением и разочарованием спросил Бабаев.

— А по-вашему, ремесло?

— Конечно, ремесло! И если ремесло более здорово и непосредственно, тогда вы должны вернуть нас к натуральному хозяйству?

— Конечно! Так оно и было бы, если бы я считал ремесло за более непосредственное занятие. Ну а позвольте теперь вас спросить: вы, считающий, что ремесло есть более живой и непосредственный труд, вы-то, что же, социализм мыслите как натуральное хозяйство? Да? Ведь социализм же должен уничтожить всякую неестественность в человеческом труде? Да? Не правда ли?

— Я считаю, — нетвердо заговорил Бабаев, — что ремесло, конечно, есть самая здоровая форма труда... Да и Маркс так считает... И с наступлением социализма это ремесло... То есть, я хочу сказать, машинный труд рабочего обезвредится ...

— Великолепно. Наступит опять новая эра ремесла?...

— Не то, чтобы ремесла...

— Но тогда — какая же эра? Все тех же машин?

— Ну, если хотите, ремесла, так сказать...

— Деревенщины?

— Но зачем же деревенщины?

— Ну, а чего же?

— Самой широкой, самой грандиозной индустрии!

— Да зачем вам индустрия?

— Зачем индустрия?

— Да! Я спрашиваю: зачем вам индустрия?

— Я вас не понимаю.

— Зачем вам индустрия, если будет все, что надо человеку?

— Но ведь должен же быть прогресс?

— Какой прогресс?

— Ну прогресс! Самый обыкновенный, человеческий прогресс! Должен же он быть в человечестве?

— В социалистическом?

— Во всяком!

— В социалистическом — не может и не должен быть.

— Прогресс не должен быть?

— Скажите: что движет прогрессом?

— Классовая борьба.

— Ну а если классов не будет? — прижимал я к стене потерявшегося Бабаева.

— Ну

voprosi-dlya-obsuzhdeniya-uchebnoe-posobie-moskva-2005-bbk-60-55-recenzenti-d-f-n-prof.html
voprosi-dlya-obsuzheniya-i-povtoreniya-zadachi-i-prakticheskie-situacij-po-kursu-uchebno-metodicheskoe-posobie-dlya-studentov.html
voprosi-dlya-ocenki-kachestva-usvoeniya-kursa-programma-disciplini-mediatehnologii-tehniko-tehnologicheskie-osnovi.html
voprosi-dlya-podgotovki-k-ekzamenam-i-zachetam-po-discipline-bankovskoe-delo.html
voprosi-dlya-podgotovki-k-ekzamenu-i-samoproverki.html
voprosi-dlya-podgotovki-k-ekzamenu-kommercheskoe-pravo-kurs-9-semestr-nachalo-sessii-14-noyabrya-2011-g-oplata-obucheniya.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/reshenie-ot-1-oktyabrya-1981-g-n-702-stranica-8.html
  • testyi.bystrickaya.ru/5-zadaniya-dlya-samostoyatelnoj-raboti-metodicheskie-ukazaniya-i-zadaniya-kontrolnoj-raboti-po-discipline-specialnosti.html
  • turn.bystrickaya.ru/pervaya-medicinskaya-pomosh-pri-stenokardii-ponyatiya-i-opredeleniya-ispolzuemie-v-medicinskoj-podgotovke-avarijno-spasatelnie.html
  • predmet.bystrickaya.ru/smk-dokumentaciya-po-zaprosu-predlozhenij.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-xiv-svyashennaya-gora-zhyul-gabriel-vern.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/vnutrifrakcionnaya-rabota-pressa-gosduma-rf-monitoring-smi-3-oktyabrya-2006-g.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/programma-povisheniya-kvalifikacii-uchitelej-po-ispolzovaniyu-eor-v-processe-obucheniya-v-osnovnoj-shkole-istoriya-obshestvoznanie.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/po-doroge-k-vrachu-li-kerroll-dzhen-touber-deti-indigo-prazdnik-cveta-indigo-kniga-2-ya.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/test-10-sinip-oamdi-gumanitarli-bait-adam-e-kp-aparatti-nen-kmegmen-aladi.html
  • thescience.bystrickaya.ru/iski-o-vozmeshenii-ubitkov-prichinyonnih-neispolneniem-ili-nenadlezhashim-ispolneniem-dogovorov.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zadachi-po-ekonomike-chast-3.html
  • doklad.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-rabochaya-programmadlya-studentov-specialnosti-38-05-01-080101-65-ekonomicheskaya-bezopasnost.html
  • abstract.bystrickaya.ru/1-strategiya-socialno-ekonomicheskogo-razvitiya-petrovskogo-municipalnogo-rajona-stavropolskogo-kraya-osnova-municipalnoj-politiki.html
  • abstract.bystrickaya.ru/1-sushnostopredelenie-i-prichini-vozniknoveniya-inflyacii.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-tretya-eta-kniga-virosla-iz-raboti-prodelannoj-avtorom-v-pervoj-polovine-60-h-godov-v-kalifornijskom.html
  • school.bystrickaya.ru/1izmeneniya-v-razvitii-regionov-stran-centralnoj-i-vostochnoj-evropi-v-s-fateevim-nauchnij-redaktor-akademik-nan-belarusi.html
  • control.bystrickaya.ru/chast-iiiekonomicheskij-progress-i-rol-gosudarstva-rukovodstvo-izdaniem-dmitrij-bochenkov.html
  • report.bystrickaya.ru/internet-resursi-gosduma-rf-monitoring-smi-7-9-aprelya-2007-g.html
  • textbook.bystrickaya.ru/imennoj-spisok-iz-istorii-kubanskogo-kazachego-hora.html
  • lesson.bystrickaya.ru/pravo-ne-znat-uroki-mojdodira.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/vostochnogrecheskij-polis-problemi-socialno-ekonomicheskogo-i-politicheskogo-razvitiya-ionii-xi-vi-vv-do-ne.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/reklamnie-tehnologii-gendera-chast-4.html
  • urok.bystrickaya.ru/prilozhenie-3mehanizm-obzora-torgovoj-politiki-m-v-mehonoshina-materiali-sistematizirovani-regionalnim-innovacionnim.html
  • control.bystrickaya.ru/elektivnij-kurs-geometricheskie-zadachi-na-dokazatelstvo-v-ramkah-predprofilnoj-podgotovki-9-klassa.html
  • college.bystrickaya.ru/32vivodi-po-glave-3-1-glava-analiz-sushestvuyushih-metodov-testirovaniya-ksp-6.html
  • composition.bystrickaya.ru/plan-massovaya-kultura-ponyatie-faktori-rasprostraneniya-funkcii-elitarnaya-kultura-kak-antipod-massovoj--metodicheskie-ukazaniya.html
  • university.bystrickaya.ru/g-a-shishko-a-v-sapotnickij.html
  • doklad.bystrickaya.ru/uchebnoe-posobie-k-laboratornim-rabotam-po-discipline-cifrovie-vichislitelnie-ustrojstva-i-mikroprocessori-pribornih-kompleksov-stranica-2.html
  • znanie.bystrickaya.ru/4-uchastniki-vipusk-ii-novouralskij-gorodskoj-okrug.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/azastan-respublikasini-shk-ster-ministr-asimov-20-zhili.html
  • predmet.bystrickaya.ru/saratovskaya-oblast-protokol-zasedaniya-konkursnoj-komissii-po-vskritiyu-postupivshih-konkursnih-zayavok.html
  • institut.bystrickaya.ru/status-sovremennoj-detskoj-biblioteki-v-podderzhke-i-prodvizhenii-detskogo-chteniya-vistupila-direktor-chuvashskoj-respublikanskoj-detsko-yunosheskoj-biblioteki-t-r-grigoreva.html
  • institut.bystrickaya.ru/srednyaya-obsheobrazovatelnaya-shkola-2-g-velska-arhangelskoj-oblasti.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lekciya-4-kachestvo-uslug-konspekt-lekcij-po-kursu-organizacii-sferi-uslug-ekonomika-i-upravlenie-dlya-specialnosti.html
  • tests.bystrickaya.ru/kurs-lekcii-po-discipline-sudebnaya-psihiatriya-dlya-specialnosti-yurisprudenciya.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.